История вокруг грузового терминального комплекса «Шереметьево-Карго» уже давно представляет собой затянувшийся имущественный спор, в котором на протяжении десятилетий фактическая реальность последовательно расходится с ее юридической интерпретацией.
Очередное решение 10-го Арбитражного апелляционного суда лишь подтвердило эту тенденцию. Суд отказал в восстановлении законных прав независимого грузового оператора, проигнорировав массив технической документации, подтверждающей, что спорный объект (склад №5) с самого первого дня своего существования и по сей день находился под контролем государства, неоднократно измерялся, обследовался и проверялся Бюро технической инвентаризации (БТИ). Однако в своем отказе суд вновь сослался на отсутствие оснований для признания права в соответствии с пунктом 3 статьи 222 ГК РФ, а именно: на отсутствие у лица, осуществившего постройку, права на земельный участок, допускающего строительство на нем данного объекта.
Более того, без проведения строительной экспертизы суд фактически пришел к выводу, что не выполнено и второе условие: сохранение постройки якобы нарушает права и охраняемые законом интересы других лиц либо создает угрозу жизни и здоровью граждан. Хотя речь идет о здании, которое находится на этой территории уже более 30 лет. И до очередного решения Международного аэропорта Шереметьево избавиться от конкурента этот объект ни у кого не вызывал вопросов.
Таким образом, суд вновь строит решение не вокруг фактического состояния объекта, не вокруг его истории и реальных характеристик, а вокруг правовой схемы земельных отношений. Причем сама эта схема вызывает не меньше вопросов, чем судебные выводы, сделанные на ее основе.
Как уже ранее сообщалось в медиапространстве, земельный участок, на котором расположены здания «Шереметьево-Карго», был передан в аренду аэропорту «Шереметьево» с нарушением прав собственника этих зданий. Иными словами, была создана ситуация, при которой земля оказалась оформлена на одно лицо, а расположенные на ней здания – в собственности у другого. Между тем такая конструкция прямо противоречит статье 271 ГК РФ и статье 39.20 Земельного кодекса РФ, согласно которым право на земельный участок должно следовать судьбе объектов недвижимости.
АО «Шереметьево-Карго» неоднократно уведомляло Росимущество – орган, допустивший нарушение, – о выявленных фактах. Однако в ответ компания неизменно получала формальные отписки с рекомендацией обращаться в суд. Примечательно, что большинство должностных лиц, подписывавших эти ответы, на тот момент занимали позиции с приставками «временно исполняющий обязанности» или «исполняющий обязанности»: Врио заместителя руководителя М.А. Мелашенко, Врио начальника Управления земельных отношений З.С. Зайцева, И.О. начальника того же управления М.Ю. Чиврагов. Лишь А.С. Шишкин на момент подписания значился в должности заместителя руководителя Росимущества.
Об этой истории уже слишком много сказано и написано. Был оббит не один порог суда. Но с каждым новым витком она обрастает все новыми и новыми подробностями. Проблема лишь в том, что в этой истории слишком много сложных юридических и технических нюансов, и человеку, далекому от права, градостроительства и кадастра, действительно трудно в ней разобраться. Поэтому имеет смысл объяснить происходящее простым языком на простом примере.
Суд признал бывшего главу «Автодора» Сергея Кельбаха виновным в злоупотреблении должностными обязанностями при проведении работ на ЦКАД и назначил ему наказание в виде 12 лет заключения. Ущерб от действий виновного следствием оценивается более чем в 2 млрд.
Представьте себе, что Вы решили построить дом, долго к этому идете, собираете документы и хотите сделать все безупречно: красиво, законно, без малейших нарушений. Для подготовки проекта Вы обращаетесь в серьезное проектное бюро, обладающее всеми государственными лицензиями. Это бюро хорошо известно, его имя на слуху, его репутация безупречна. Проект проходит согласование со всеми контролирующими органами, и у Вас на руках все подписи и печати. Вы получаете разрешения, согласовываете необходимые проекты с ответственными ведомствами. И вот, наконец, Ваша мечта сбывается, и дом построен.
Но и на этом Вы не останавливаетесь: вводите его в эксплуатацию, регистрируете право собственности, получаете официальный адрес. Причем не где-нибудь, а в столице нашей великой страны – в городе федерального значения Москве.
И вдруг Ваш сосед, обладающий определенными административными ресурсами, начинает понимать, что Ваш дом ему мешает. Он слишком красив, слишком заметен, слишком гостеприимен. Он как будто оттеняет самого соседа, чья репутация, мягко говоря, уже давно не выглядит безупречной, и чьи «гости» жалуют его куда менее охотно. Одним словом, Вы становитесь бельмом на глазу.
По-хорошему соседу стоило бы задуматься о причинах собственных неудач, о том, что именно ему самому нужно менять. Но, судя по всему, это не его метод. Намного проще избавиться от того, кто на его фоне выглядит лучше, чтобы не казаться бледным и не меркнуть в лучах чужого успеха.
И тут есть и еще одно важное обстоятельство – земля, на которой стоит Ваш законно оформленный дом. Еще до начала строительства Вы обращаетесь за заключением договора аренды в государственный орган, которому принадлежит участок под будущим зданием. Договор заключается и впоследствии продлевается. Но однажды вдруг выясняется, что Москва – это, конечно, хорошо, а Московская область – еще лучше. И между двумя территориями начинается спор за право на землю, на которой стоит Ваш дом.
Когда в этом споре побеждает Московская область, Ваш сосед, воспользовавшись моментом и в нарушение закона об исключительном праве собственника зданий на заключение договора аренды земли под ними, подписывает с Московской областью договор аренды на тот самый участок, где расположен дом Вашей мечты. А затем с удовольствием использует это нарушение как рычаг давления для избавления от Вас и Вашего неугодного ему строения.
Именно с такой, во всех отношениях удивительной, ситуацией и столкнулся крупнейший грузовой комплекс «Шереметьево-Карго», когда АО «Международный аэропорт Шереметьево» (АО «МАШ») решило, что конкуренты его дочерним структурам ни к чему. И попыталось вычеркнуть терминальный комплекс с рынка аэропортовых услуг.
Когда АО «Шереметьево-Карго» обращалось в государственные органы за восстановлением нарушенных законных прав, те предпочитали закрывать глаза на нарушения. В ответ следовали отписки, во многом повторяющие аргументацию, содержавшуюся в жалобах заместителя генерального директора аэропорта. Именно с этих жалоб, к слову говоря, и началась вторая волна атаки нападок на терминальный комплекс «Шереметьево-Карго». И на все обращения ответ от ведомств был один: идите в суд, а мы не можем, не уполномочены, а попросту говоря – просто не хотим заниматься своими прямыми обязанностями.
Но и в судах единообразия не оказалось. Одни инстанции, действительно, старались разобраться в сути. Они изучали заключения БТИ и кипы других документов, анализировали фактический характер работ, по сути, требовали доказать наличие реальной угрозы. Другие же – без проведения строительных экспертиз и без учета уже имеющихся заключений лицензированных организаций просто заявляли об опасности здания и отсутствии разрешений на строительство. Именно так и была сформулирована позиция, ставшая, по сути, ключевой для всего спора:
«Судебная коллегия не может согласиться с выводом суда первой инстанции о недоказанности того обстоятельства, что спорные постройки создают угрозу для безопасности полетов, поскольку сам факт нахождения спорных строений в особо контролируемой и охраняемой зоне, возведенных без согласования с собственником аэродрома, может угрожать безопасности полетов воздушных судов».
Суд назначил наказание в виде 5 лет колонии общего режима жительнице Магнитогорска Челябинской области, которая без соответствующего образования делала пластические операции, одна из которых привела к обезображиванию лица клиентки.
А были и суды, которые, напротив, по аналогичным искам возвращали спор в плоскость доказательств и показывали, что без анализа БТИ, инвентаризационных материалов и реального состояния объектов вывод о реконструкции или самострое делать нельзя. И здесь необходимо понимать: все разрешения имелись, БТИ на протяжении 40 лет контролировало объект, однако разрешения выдавались на Москву, а следовательно, Московская область предпочла считать, что принимать их во внимание не обязана. Хотя все документы были получены законным и установленным способом, и смена административной принадлежности территории никак не должна отражаться на тех, кто ранее действовал строго по закону.
«Внутренняя чистка» перестает быть метафорой
Да и в самой судебной системе сегодня далеко не все благополучно, если ориентироваться на информацию, появляющуюся в публичном пространстве. Так, в марте издание «КоммерсантЪ» сообщило, что в России усиливается антикоррупционный контроль внутри судебной системы. Против судей подаются иски о взыскании имущества, если их расходы не соответствуют официальным доходам. В рамках таких дел арестовываются активы и вводятся ограничения, например, запрет на выезд.
Отдельно подчеркивается, что часть таких проверок инициируется внутри самой системы, что подается как признак ее внутреннего контроля: судьи становятся объектом тех же антикоррупционных механизмов, которые прежде чаще применялись к другим категориям должностных лиц.
Причем одним из фигурантов подобных материалов оказался председатель Совета судей Московской области, судья Химкинского городского суда Владимир Татаров. И здесь нельзя не сказать прямо: в Химках давно неспокойно.
Именно администрация Химок в 1996 году заключила договор аренды земли с аэропортом Шереметьево в обход обладателя исключительного права на заключение такого договора. А уже в 2025 году именно руководитель управления правового обеспечения и судебно-претензионной работы Ольга Прекраса подписывала претензии,, в которых здания «Шереметьево-Карго» объявлялись самостроями, и предъявлялось требование об их немедленном сносе в течение 15 дней.
Правда, почти сразу после этого госпожа Прекраса покинула свое место. Возможно, это было обычным кадровым решением. А возможно, она просто не захотела разделить участь своих коллег, которых правоохранители выводили из здания мэрии под белы руки. Недолго после всей этой истории удержалась в кресле и сама мэр Химок Елена Землякова. Да и ее первый заместитель Кристина Мадатова, сыгравшая, далеко не последнюю роль в рейдерской атаке на «Шереметьево-Карго», тоже вскоре покинула свое место.
При этом единственным реальным выгодоприобретателем от уничтожения конкурента является аэропорт Шереметьево и его дочерние структуры. И тут стоит напомнить, что АО «МАШ» контролируется компанией, на 100% принадлежащей холдингу «ТПС Авиа», изначально зарегистрированному на Кипре. А новому мэру Химок и его команде теперь приходится разбирать весь багаж судебных тяжб и проблем, оставленных прежним руководством.
И вот уже «РИА Новости» сообщает, что десятки российских судей лишились мантий из-за связей с коррупцией и неправосудных решений. С приходом на должность председателя Верховного суда Игоря Краснова система, наконец, начала жесткую внутреннюю чистку, при которой судьи сами становятся объектом антикоррупционного преследования, а государство демонстрирует готовность изымать их активы и лишать статуса за нарушения. У бывших судей изымается имущество, признанное приобретенным на незаконные доходы.
Суд в Белоруссии вынес приговор подростку, совершившему убийство двух человек – учительницы и учащегося – в школе. Молодой человек проведет в колонии 13 лет.
И это не случайно. Чистки в судебной системе выглядят закономерными, если учитывать, какие нарушения фиксировались ранее. Причем речь шла не только о коррупции в ее классическом виде, но и о вмешательстве в саму инфраструктуру правосудия. В одном из случаев, описанном на портале «Уголовный процесс», сотрудники суда получили неправомерный доступ к государственной системе «ГАС Правосудие» – ключевой базе, через которую проходит информация о делах.
Используя этот доступ, они за вознаграждение вносили изменения в данные: корректировали сведения о рассмотрении дел, могли влиять на распределение материалов и искажать официальную информацию. То есть фактически появлялась возможность вмешиваться в судебный процесс не через решение судьи, а через цифровую систему, которая обеспечивает его функционирование. Причем, в одном из описанных случаев, с помощью новоиспеченных коммерсантов российский предприниматель проиграл в суде Швейцарской компании. И тут сразу возникают опасения, а не может ли найтись такая же предприимчивая группировка, которая поспособствует в принятии «нужного» решения и в интересах бывшей кипрской структуры против крупнейшего российского предприятия, привносящего колоссальный вклад в развитие российской экономики?
Ведь описанный случай слишком четко показывает, что проблема затрагивала не отдельные эпизоды, а сам механизм работы судебной системы. В такой ситуации последующие жесткие меры и кадровые чистки выглядят не случайной кампанией, а реакцией на выявленные уязвимости и риски, способные подорвать доверие к правосудию в целом.
Возможно, именно этим обусловлено решение о внедрении инструментов искусственного интеллекта в систему правосудия. Так, при подготовке разъяснений Верховного суда Российской Федерации для анализа материалов и выработки правовых позиций были использованы технологии ИИ.
Причем обращение к инструментам искусственного интеллекта логично вписывается в общий курс, обозначенный президентом России – Владимиром Путиным. По его поручению правительство совместно с руководителями регионов должно сформировать национальный план внедрения ИИ на уровне всей страны с учетом задач субъектов и отдельных отраслей, и судебная система в этом процессе не является исключением.
Подготовка разъяснений предполагает анализ значительного массива нормативных актов и судебной практики, вследствие чего использование ИИ становится эффективным инструментом для обработки и систематизации информации. Это позволяет не только ускорить работу, но и повысить ее полноту и качество.
Кроме того, такой подход соответствует задаче повышения эффективности государственного управления и курсу на технологический суверенитет, т.е. на использование собственных цифровых решений в ключевых институтах страны.
Более того, сама политика внедрения искусственного интеллекта, сформулированная президентом России, представлена как системный проект трансформации экономики и государственного управления. Речь идет не о развитии отдельной отрасли, а о превращении ИИ в базовую инфраструктурную технологию, сопоставимую по значению с электричеством или интернетом.
Что показал анализ с использованием ИИ по складу №5
Ключевой тезис этой политики – массовое внедрение ИИ к 2030 году во все сферы: от промышленности и логистики до образования и управления. ИИ рассматривается уже не как вспомогательный инструмент, а как обязательный элемент любой современной деятельности.
Именно поэтому мы также решили провести оценку происходящего с объектами «Шереметьево-Карго» с помощью высоких технологий и искусственного интеллекта, предварительно загрузив в его базу всю документацию по объекту и по всем проверкам. И выводы оказались очень интересными и объективно отражающими реальную картину происходящего:
Житель Санкт-Петербурга, находившийся в СИЗО Калуги под арестом, проведет в тюрьме 13 лет за совершенное им во время содержания под стражей убийство сокамерника.
По мнению ИИ, «история вокруг склада №5 показывает не столько спор о конкретном объекте, сколько более широкую проблему, а именно: изменчивость правовой оценки при неизменной фактической базе. В центре внимания оказывается ситуация, когда объект, длительное время существовавший в поле официального регулирования, впоследствии начинает рассматриваться как нарушение».
Также искусственный интеллект обратил внимание, что «с самого начала склад не выглядит как самовольная постройка. Его появление вписывается в логику планирования: он фигурирует в документах развития, отражается в проектной документации, проходит согласования. Это указывает на то, что объект изначально находился внутри формальной системы управления, а не возник вне нее.
После завершения строительства он проходит стандартные процедуры оформления: фиксируется в технической документации, включается в учет, получает необходимые характеристики как реальное, обследованное здание. В дальнейшем на протяжении многих лет государственные структуры неоднократно возвращаются к нему, а именно: проводят инвентаризации, обновляют сведения, оформляют права, включают его в различные административные и градостроительные процессы. Таким образом формируется устойчивая линия признания объекта как существующего и легального элемента инфраструктуры».
И тут ИИ уточняет, что «на этом фоне особенно заметен последующий поворот, когда тот же самый объект начинает трактоваться как самовольная постройка. При этом существенных новых обстоятельств, которые могли бы объяснить такую смену оценки, не прослеживается. Меняется не сам объект и не его история, а способ их юридического осмысления. Ранние решения, опирающиеся на исходные данные, не подтверждают тезис о незаконности, однако позднее происходит сдвиг в интерпретации, и акценты расставляются уже иначе».
«Дополнительное напряжение, – по мнению ИИ, – создает и несогласованность действий различных органов. В одних случаях объект продолжает учитываться как существующий и подлежащий эксплуатации или развитию, в других он же рассматривается как подлежащий сносу. Эти позиции не просто различаются, а вступают в прямое противоречие, что позволяет говорить о выборочном применении подходов».
ИИ отмечает: «Показательно и то, что вопрос о сносе рассматривается не как срочное устранение нарушения, а как часть более крупного проекта развития территории. Это означает, что объект фактически признается существующим элементом инфраструктуры, который должен быть демонтирован в рамках плановых изменений, а не как нечто, подлежащее немедленному устранению в силу своей очевидной незаконности.
Ситуация усложняется еще и тем, что реализация таких проектов сталкивается с административными препятствиями, из-за чего решения не доводятся до конца. А затем именно это начинает использоваться как аргумент против владельца объекта, формируя причинно-следственную связку, в которой первоначальные ограничения становятся основой для последующих претензий».
Также в своих рассуждениях ИИ акцентирует внимание на том, что «спустя значительный промежуток времени тема получает новое развитие. Начинают активизироваться процессы, связанные с прежними обстоятельствами, предпринимаются действия по их актуализации, и старый спор возвращается в повестку. Все это создает впечатление не спонтанного развития, а целенаправленного возобновления уже существующего конфликта».
В итоге ИИ делает вывод, «что ключевая проблема заключается не в самом объекте, а в противоречивости и изменчивости подходов к его оценке. Длительное признание и документирование его существования вступает в прямой конфликт с последующей попыткой представить его как нарушение. Такая динамика указывает на признаки избирательного правоприменения, при котором значение имеет не только фактическая сторона дела, но и тот момент, в который ей придается та или иная юридическая интерпретация».
Этот анализ позволяет зафиксировать несоответствия, смену подходов и повторное использование уже сформировавшейся ситуации в новых условиях.
В связи с этим хотелось бы задать несколько вопросов:
Во-первых, может ли государство на протяжении многих лет подтверждать существование объекта, а затем игнорировать собственные же действия?
Во-вторых, допустимо ли, чтобы муниципальная власть становилась участником хозяйственного конфликта?
И в-третьих, способна ли судебная система, находящаяся в процессе внутренней чистки, рассчитывать на безусловное доверие без пересмотра прежних практик?
