История Малика Гайсина – мальчика из эльмашевского барака, ставшего крупным уральским промышленником и получившего 14 лет колонии
Уральский предприниматель, который не умел отступать
Эта история не похожа на житие святого. Сам Гайсин никогда не был человеком простым, удобным и мягким. В нём всегда было много упрямства, резкости, внутреннего азарта, той самой предпринимательской жилки, которая в советские годы считалась почти преступлением, а в девяностые стала одним из главных двигателей новой экономики. Его жизнь трудно описывать только светлыми красками. Но ещё труднее свести её к сухой строчке приговора.
Сегодня 67-летний Малик Гайсин находится в Екатеринбургском следственном изоляторе. Районный суд признал его виновным по делу о растрате, назначено 14 лет лишения свободы и огромный штраф. Приговор пока не вступил в законную силу, 3 июля пройдет повторное рассмотрение – теперь уже в Свердловском областном суде Для его семьи и всего предпринимательского сообщества это решение стало ударом, который они считают не просто суровым, а несправедливым. Близкие не просят сделать из него безупречного героя. Они хотят другого: чтобы люди увидели живого человека, его путь, его характер, его ошибки, его труд и ту цену, которую он сейчас платит.
Малик Фавзавиевич Гайсин родился 26 февраля 1959 года в Свердловске. Его родители приехали на Урал из Башкирии, из села Бураево. По национальности – татары. Отец работал на заводе, мать была маляром. Семья жила скромно, даже бедно: барак без удобств на Эльмаше, рабочая окраина, четыре ребёнка, теснота, постоянная нехватка денег.
Эльмаш тех лет был не тем районом, где ребёнок долго остаётся ребёнком. Стройки, заводы, рабочие общежития, люди с разной судьбой, в том числе условно осуждённые, которых тогда направляли на принудительные работы. Район был жёстким, местами криминальным, с дворовыми правилами, драками «двор на двор», конфликтами по национальному признаку. В такой среде слабых быстро ломали.
Малик был старшим сыном. Это многое объясняет. С детства он отвечал не только за себя. Он защищал младших братьев, заступался за них, дрался, когда приходилось, хотя сам рос не самым крепким ребёнком: до пяти лет серьёзно болел. Но именно тогда в нём, по словам родных, и сформировалась главная черта – быть защитником. Не красивое слово для газетного портрета, а привычка жизни: если рядом свои, если рядом слабые, если рядом те, кого можно обидеть, он не отойдёт в сторону.
Этот мотив потом будет возвращаться снова и снова. В семье. В бизнесе. В конфликтах девяностых. В отношениях с заводами, которые он покупал не как готовые прибыльные активы, а как брошенные государством в начале 90-х предприятия, где ещё оставались люди, станки, цеха и надежда.
В школе на Эльмаше Малик проучился все десять лет. Главных детских увлечений у него было два. Первое – книги. Но не сказки и не фантастика, которыми обычно живут мальчишки. Он читал Теодора Драйзера, Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, истории про финансистов, банкиров, акционерные общества, трасты, капиталы, небоскрёбы, промышленные и финансовые империи.
Для советского мальчика из барака на окраине Свердловска всё это должно было казаться почти фантастикой. Где Эльмаш, где барак без удобств – и где американские капиталы, банки, трасты, акционерные компании? Но он читал внимательно, впитывал детали, запоминал саму механику большого дела. Через много лет эта книжная мечта странным образом проросла в его реальной судьбе: он начнёт строить один из крупных финансово-промышленных контуров на Урале.
Вторым увлечением были животные. В маленькой комнате барака трудно прокормить даже детей, не говоря уже о кошках и собаках. Родители были против, и их можно понять. Но Малик всё равно приносил домой животных, пытался прятать, ухаживать, а после семейных конфликтов устраивал их по друзьям и знакомым. В этой детали есть что-то очень важное для понимания характера: он с детства не делил мир только на выгодное и невыгодное. Он жалел тех, кто слабее. Даже если за это потом попадало дома.
Именно животные привели его к первым заработкам. Сейчас в это трудно поверить, но в 12 лет советский пионер Малик Гайсин стал делать корм для аквариумных рыбок и продавать его на птичьем рынке. На дворе был 1971 год. Страна официально строила коммунизм, который должен был наступить через считаные годы, а мальчишка из рабочей семьи уже сам просчитывал маленькую, но настоящую экономическую схему: изготовить товар, найти покупателя, получить деньги, помочь себе и семье.
Тогда он, по словам близких, впервые понял простую и жёсткую вещь: он не хочет всю жизнь жить в бедности. И ещё понял, что деньги можно заработать не только силой рук, но и головой, смекалкой, трудом, умением видеть спрос там, где другие видят пустоту.
В 1976 году Малик окончил школу. Учился он хорошо, но возможности сразу поступить в вуз у семьи не было. Нужно было работать. Он пошёл простым рабочим на Свердловский Уралэлектротяжмаш и проработал там около десяти лет.
Параллельно началась другая жизнь – та, которую в советских документах могли назвать спекуляцией, а сегодня назвали бы предпринимательством. В СССР частный бизнес как явление не признавался. Человек, который сам производил и продавал товар, находился на грани уголовного риска. Но дефицитная экономика сама рождала таких людей. Государство не могло дать гражданам то, что они хотели купить: модную одежду, джинсы, украшения, пластинки, красивые вещи для дома. Спрос был, предложения не было.
Гайсин этот спрос чувствовал. В его доме появлялись изделия из стекла, самодельно «варёные» джинсы, сшитые рубашки, женская бижутерия, разные мелочи, за которыми люди охотились на рынках. Что-то он делал сам, что-то вместе с партнёрами, что-то находил через знакомых мастеров. Продавали из-под полы, в том числе на знаменитом свердловском рынке Шувакиш.
Формально это было нарушение советского закона. По сути – попытка дышать в экономике, где официальная система не справлялась с нормальными человеческими потребностями. Деньги были нужны не для красивой легенды, а для жизни. Именно тогда Гайсин смог снять квартиру для своей молодой семьи.
Семья вообще занимает в этой истории особое место. В первом браке у него родились пять дочерей. Он их вырастил, поднял на ноги, дал образование и возможность жить совсем другой жизнью, не похожей на его собственное детство в бараке. Во втором браке появились долгожданные сыновья и ещё одна дочь. Всего у Малика Гайсина одиннадцать детей.
Для любого мужчины это уже биография. Не декларация, не лозунг, не публичная маска, а проверка каждодневной ответственностью. Старшему ребёнку сейчас 41 год, младшему – 14. Все дети живут в России – в Петербурге, Казани, Москве, Екатеринбурге. В семье подчёркивают: никто не уехал заграницу прятаться от сложного времени, от проблем страны, от мобилизационной реальности, дронов и ракет, от ответственности. Все получили образование, работают, помогают стране так, как могут.
Это важная деталь. В современной России принято много говорить о патриотизме. Но самый убедительный патриотизм часто виден не в речах, а в том, как человек воспитывает детей. У Гайсина дети остались здесь. Они не воспринимают Россию как место, из которого нужно вовремя вывезти капитал и семью. Для близких это, пожалуй, одна из главных характеристик отца.
Была у молодого Гайсина и ещё одна страсть – музыка. Он любил зарубежные группы, Beatles, Queen, вообще западную культуру семидесятых. Длинные волосы, расклёшенные брюки, стиль городской молодёжи, которая хотела выглядеть современно и свободно. В этом не было антисоветского вызова в политическом смысле. Скорее было желание жить ярче, чем позволяла серая бытовая норма.
Любовь к музыке тоже стала частью его подпольного предпринимательства. Пластинки, которые привозили моряки и командированные за границу советские специалисты, переписывали на магнитофонные плёнки. Эти записи продавались. Чтобы понимать, что пойдёт у покупателей, нужен был вкус. У Гайсина он был. Родные говорят, что любовь к хорошей музыке сохранилась у него до сих пор.
К середине восьмидесятых подпольные промыслы Гайсина и его братьев стали заметнее. На фоне кампаний против тунеядства и «нетрудовых доходов», такие люди попадали в поле зрения правоохранительных органов. В какой-то момент семье пришлось уезжать из Свердловской области, жить в Узбекистане и Казахстане.
А потом наступил 1988 год. Кооперативное движение легализовало то, что ещё недавно было уголовным риском. Гайсин открыл свой первый кооператив «Прогресс» и стал делать примерно то же самое, чем занимался раньше: товары народного потребления. Только теперь это уже можно было делать открыто.
Дальше страна менялась так быстро, что за ней не успевали ни законы, ни люди, ни моральные оценки. Советская экономика превращалась в рыночную. Появились приватизация, ваучеры, акционерные общества, банки, концерны. То, что когда-то казалось мальчику из эльмашского барака далёкой американской фантазией из Драйзера, стало российской действительностью девяностых.
Гайсин вошёл в эту действительность с азартом. Деньги, заработанные на производстве товаров народного потребления, он начал вкладывать в ваучеры и пакеты акций предприятий. Так постепенно сложилось акционерное общество «Среднеуральское», в контур которого, по воспоминаниям его окружения, в середине девяностых входило около сотни предприятий.
Здесь важно понять стратегию. Гайсин не шёл в нефть, газ, цветную металлургию – туда, где в девяностые разворачивались самые жёсткие войны за активы. Он понимал, что там его либо не пустят, либо перемелют, либо попросту убьют. Его интересовали другие предприятия: бывшая оборонка, станкостроение, заводы, которые после распада советского госзаказа оказались никому не нужны.
Это были не лакомые куски, а тяжёлые активы. Предприятия, где ещё вчера делали сложную электронику, радиотехнику, авиационные компоненты, а теперь выживали на замках, щеколдах, кастрюлях и случайных заказах. Рабочие получали мизерные зарплаты, кадры уходили, станки старели, цеха пустели.
Гайсин верил, что такие заводы можно оживить. Среди них были Каменск-Уральский завод «Исеть», Екатеринбургский завод имени Калинина, станкостроительные активы, включая предприятия, которые в ту пору многие списывали как бесперспективные. В девяностые в стране звучала простая логика: зачем России свои станки, если на нефтяные деньги можно купить любые западные? Сегодня, в эпоху санкций и борьбы за технологический суверенитет, эта логика выглядит почти самоубийственной. Но тогда она казалась многим современной.
Гайсин думал иначе. Он хотел заниматься производством. Не только перепродавать, не только извлекать быструю прибыль, а собирать промышленный холдинг, где есть заводы, люди, станки, компетенции.
Конечно, такая деятельность не могла не привлечь внимание. С одной стороны – государства и органов безопасности: оборонные предприятия даже в хаосе девяностых не переходили из рук в руки бесконтрольно, безусловно, все такого рода приобретения контролировали и при необходимости пресекали. Если эти сделки состоялись, значит, на тот момент государство и правоохранительные органы не считали Гайсина случайным или недопустимым владельцем. С другой стороны – криминального мира Екатеринбурга.
Девяностые на Урале были временем, когда бизнес почти неизбежно сталкивался с группировками. Требовали долю, крышу, контроль, деньги. По словам людей, знавших Гайсина в те годы, он не пошёл ни под одну группировку. Не делился, не отдавал, не признавал над собой криминальной власти. За это его прозвали «Бешеным татарином» – не за национальность, а за характер: если считал что-то своим, бился до конца.
Конфликты были жёсткими. Доходило до прямых столкновений. В одном из таких эпизодов, как вспоминают близкие, его брату пробили голову топором. Были столкновения с представителями разных криминальных сил, в том числе с группой Павла Федулёва. В окружении Гайсина считают, что его показания сыграли важную роль в уголовном преследовании людей из этой среды. Там же убеждены: у некоторых фигурантов были покровители в силовых структурах, и часть обиды на Гайсина могла сохраниться на долгие годы. Именно поэтому нынешнюю беду, случившуюся вокруг Гайсина многие видят не как внезапный уголовный сюжет, а как продолжение давнего конфликта непокорного предпринимателя с теми, кто привык подчинять бизнес силой, страхом или административным ресурсом.
После бурных девяностых жизнь вроде бы начала выравниваться. Страна укреплялась, предприятия постепенно работали стабильнее. Оборонные заводы, которые когда-то лежали на боку, снова производили сложную продукцию. Гайсин вкладывал деньги в модернизацию, покупал зарубежное оборудование, в том числе швейцарские и немецкие станки, рассчитывая, что российская промышленность ещё будет востребована.
Так и произошло – но уже в совершенно иной исторической обстановке.
После начала специальной военной операции государство резко увеличило внимание к оборонным предприятиям. Завод «Исеть» получил крупные заказы. Государство впервые за десятилетия в полной мере вспомнило о заводах, которые должны обеспечивать обороноспособность страны. Но вместе с заказами вскрылась старая проблема: за тридцать лет были утрачены кадры, технологические цепочки, производственная дисциплина, кооперация. Модернизация, которую проводил частный собственник, не могла одномоментно заменить целую разрушенную отраслевую систему.
Вопросы исполнения гособоронзаказа вышли на высокий уровень. В итоге государство приняло решение вернуть завод «Исеть» под свой контроль. Сам Гайсин, по словам семьи, воспринимал это как тяжёлое, но понятное решение военного времени. Когда речь идёт об обороноспособности, государство вправе действовать жёстко. В семье подчёркивают: он не собирался воевать с государством за оборонный завод.
Но затем, по их версии, процесс пошёл дальше. Появились иски и претензии к другим активам, уже не связанным напрямую с оборонной сферой. Основанием стали события девяностых годов и период, когда Гайсин был депутатом Государственной думы. Логика претензий строилась вокруг того, что он якобы мог использовать статус депутата при приобретении пакетов акций.
И здесь начинается главный вопрос, который задаёт защита: почему государство вспомнило об этом через тридцать лет? Если сделки были незаконными, где были все контролирующие органы тогда? Если предприятие десятилетиями работало, платило зарплаты, сохраняло производство, выполняло заказы, почему вся история его собственности стала предметом пересмотра только сейчас?
Именно на это впоследствии обратил внимание Верховный Суд РФ. В определении от 25 июня 2024 года по делу «Исети» он фактически указал: нельзя оценивать действия депутата Госдумы конца девяностых через запреты и антикоррупционные нормы, которые появились спустя годы. В период депутатства Малика Гайсина действовавшее законодательство не запрещало ему владеть акциями, а сам депутат не являлся государственным служащим в смысле указа о борьбе с коррупцией в системе госслужбы. Поэтому попытка представить сам факт владения и управления активами как коррупционное нарушение тридцатилетней давности выглядит откровенно незаконной.
Уголовное дело против Гайсина, внезапно возникшее сразу после изъятия «Исети» в госсобственность, стало для коллектива его холдинга самым тяжёлым ударом. Его суть – переводы денежных средств между предприятиями, входившими в его деловой контур. По версии обвинения, займы были фиктивными, деньги выводились через подконтрольные структуры, ущерб составил более 385 млн рублей. Гайсин вину не признал.
Защита видит картину иначе. Она утверждают, что речь шла о законных договорах займа между собственными предприятиями Гайсина. Деньги, появившиеся у «Исети» в рамках перечисленных авансов, временно размещались на других его предприятиях под рыночный процент, а затем возвращались. В версии защиты звучит простая арифметика: ушло около 300 млн рублей, вернулось около 370 млн. То есть предприятие, по их словам, не потеряло, а заработало. Деньги по сути попросту перекладывались из одного кармана в другой, а потом возвращались.
Именно здесь человеческая логика сталкивается с уголовно-правовой. Статья 160 УК РФ – присвоение или растрата – относится к хищениям вверенного имущества. Для обычного человека слово «хищение» означает понятную вещь: было чужое имущество, его забрали, собственник потерял, кто-то незаконно обогатился. Поэтому защита и задаёт вопрос: если деньги вернулись, если отрицательных последствий не было, если предприятие получило процент, где в этой истории реальное хищение?
Суд ответил иначе. Приговор вынесен. Но общественный вопрос остался. Почему экономический спор внутри промышленного контура закончился сроком, сопоставимым, а иногда и превышающим наказания за тяжкие насильственные преступления? Почему предприниматель, который десятилетиями держал заводы, растил детей, вкладывался в производство, помогал армии, оказался за решёткой рядом с убийцами и рецидивистами?
Эта соразмерность сегодня выглядит центральной проблемой дела. Даже если государство сочло необходимым забрать оборонный актив, даже если у следствия были претензии к управлению денежными потоками, 14 лет колонии для 67-летнего предпринимателя – мера, которая воспринимается его близкими как фактическое уничтожение человека.
Тем более что сам Гайсин, по словам его коллег и партнеров, в годы Специальной военной операции полностью поддержал решение Главы государства, направлял значительные средства на помощь вооружённым силам, ветеранам СВО, жителям новых регионов России. Для всех, кто знал Малика Гайсина это ещё одно доказательство: он мог спорить с чиновниками, конфликтовать с силовиками, быть резким и неуступчивым, но он не был человеком, работавшим против страны.
Сегодня эксперты также обращают внимание на судьбу предприятий, вышедших из его собственности. Особенно часто в семье говорят об «Уралбиофарме». По их утверждению, после смены контроля финансовые показатели предприятия резко ухудшились, прибыль сократилась более чем в сто раз. Если это подтвердится документально, возникнет новый вопрос: действительно ли изъятие активов всегда ведёт к более эффективному управлению? Или под лозунгами государственного интереса иногда могут прятаться новые частные интересы, перераспределение собственности и вывод финансовых потоков уже другими людьми?
Такие обвинения требуют осторожности. Но и замалчивать их было бы неправильно. Вокруг больших активов редко бывают только правовые мотивы. Там всегда сходятся интересы государства, бизнеса, силовых структур, конкурентов, кредиторов, новых управленцев. И чем крупнее актив, тем важнее обществу понимать: его забрали ради обороноспособности и развития или ради того, чтобы передать из одних частных рук в другие, но при этом коррумпированные и гораздо менее эффективные?
В этой истории много горькой иронии. В начале восьмидесятых молодой Гайсин прекрасно понимал, что рискует. Советская система могла сломать его жизнь за подпольное предпринимательство, за джинсы, пластинки, бижутерию, за попытку заработать в экономике дефицита. Но тогда его жизнь не была разрушена. Он прошёл через советский риск, девяностые, криминальные конфликты, приватизацию, производственные кризисы и выстоял.
А в современной России, где предпринимательство официально признаётся одной из основ развития, где государство говорит о технологическом суверенитете, промышленности и бережном отношении к тем, кто создаёт реальный продукт, он получил 14 лет колонии.
Можно сказать, что Малик Гайсин сам во многом выбрал опасную дорогу. Не имея соответствующего образования, специальной школы государственного управления, не будучи человеком из системы оборонной безопасности, он вошёл в сферу оборонно-промышленного комплекса. Возможно, это была его главная жизненная ошибка. Оборонные заводы – не обычный бизнес. Там всегда рядом государственный интерес, спецслужбы, секретность, мобилизационные задачи, особая ответственность. С таким производством нельзя обращаться только как предприниматель, даже талантливый и опытный.
Но ошибка – ещё не преступление. Неправильная ставка – ещё не вина. Жёсткий характер – ещё не основание для уничтожения человека.
В известной фразе Глеба Жеглова звучало: «Наказания без вины не бывает». В деле Гайсина гражданское общество видит обратное: наказание есть, огромное и беспощадное, а вина для них так и не стала очевидной. Они видят человека, который родился в бараке, вырос среди бедности и дворовой жестокости, защищал младших, рано начал работать, строил бизнес там, где государство не справлялось, поднимал заводы, конфликтовал с криминалом, воспитал одиннадцать детей, помогал армии и в итоге оказался в тюрьме по экономическому делу.
Наверное, о нём нельзя написать простую статью. Нельзя сделать из него икону. Нельзя стереть спорные страницы. Нельзя забыть, что суд уже вынес приговор. Но и нельзя не видеть другого: перед нами не случайный эпизод из уголовной хроники, а человек большой, сложной, тяжёлой уральской судьбы. Судьбы, в которой отразилась история страны: от советского барака до ваучерной приватизации, от птичьего рынка до оборонных заводов, от дефицитной экономики до борьбы за технологическую самостоятельность, от криминальных девяностых до нынешней мобилизационной промышленности.
Вопрос, который остаётся после этой истории, звучит не только о Малике Гайсине. Он шире. Как государство будет обращаться с людьми, которые в тяжёлые годы брали на себя риск, сохраняли заводы, держали производство, спорили, ошибались, но создавали реальный промышленный фундамент страны? Будет ли оно видеть в них только объект для уголовного преследования и передела собственности – или всё-таки признает, что таких людей нужно судить не по удобству их характера, а по реальному вреду, реальной вине и реальной пользе, которую они принесли стране?
Ответ на этот вопрос важен не только для семьи и партнёров Гайсина. Он важен для всей российской промышленности.
Просмотров: 1780